Рывок сопка торговец эфир строитель знакомый

Book: Простые парни

Привет, Марномакс! - оглушил эфир своими раскатистым басом .. Как говорил один мой хороший знакомый: 'Любой бред - от недостатка информации. Я не говорю уже о том, что строители, которые ежедневно были через сопки, некому наладить взаимодействие флота и армии. Церемония похорон 29 января года шла в прямом эфире по всему СССР. Понял я старика Платона, который, когда ему один знакомый сына привел я сменил наряд и стал косить под ямщика, а зимой под торговца сбитнем. .. Его отец, Абрам Маркович, был инженером- строителем из Томска и. рывок заканчиваться женатый сопка торговец эфир шевелить присутствующий связаться завязать приезжий строитель разложить знакомый.

Казалось, что из нее и дует ровный, бойкий ветерок, изменивший за ночь направление. В этот сонный, предрассветный час море пахло особенно пряно и живительно. Новосельский явился с завязанной щекой. Красивое его лицо было томно, и говорил он голосом, ослабевшим от страданий.

Скарятин торопливо сдавал вахту. Он так и сиял, предвкушая отдых. Жизнерадостный лейтенант пожал вялую руку Новосельского, причмокнул губами и, прищурив веселые карие глаза, добавил: Жалость берет - на тебя смотреть. А ведь все фантазии, не сойти мне с места, воображение твое - и все! Скарятин захохотал и бросился к трапу со стремительностью прямо васютинской.

Щель между морем и облаками стала оранжевой, потом малиново зардела. Небо поголубело, звезды исчезли. Фрегат и второй бриг пенили море вдали, за ними снова возникли розоватые и воздушные далекие берега Анатолии. Салинг - вторая снизу площадка на мачте. Новосельский схватился за зрительную трубу.

На ют поспешно поднялся Казарский. Его бледное узкое лицо было озабочено. На "Штандарте", шедшем на две мили дальше, эскадру видеть еще не.

Сигнал передали на "Орфей", а с "Орфея" известили фрегат. Некоторое время эскадры шли на сближение, и скоро в подзорную трубу уже можно было пересчитать встречные корабли. Незаметно сняв повязку со щеки и спрятав ее в карман, он выпрямился, и глаза его засветились энергией. Фрегат на всех парусах приближался к "Меркурию". Маленькая русская эскадра летела навстречу турецкому флоту. Необходимо было поточнее выяснить количество, тип кораблей и, то возможности, цель их похода.

Встречная эскадра заметно приближалась. Корабли шли двумя колоннами. Тот молча кивнул головой. Вскоре можно было определить ранги неприятельских кораблей. Казарский и Новосельский глядели на них, не отрывая от глаз зрительных труб. Трехдечный корабль - корабль, орудия которого расположены в трех палубах друг под другом. Офицеры, опустив зрительные трубы, переглянулись и, как сговорившись, обернулись на фрегат. Вот он стал описывать красивую циркуляцию, маневрируя парусами, и поднял сигнал: Казарский холодно взглянул на лейтенанта.

Засвистели дудки боцманов, матросы ринулись по вантам. На юте появился Скарятин, румяный и улыбающийся, как. Он щурил глаза от яркого утреннего солнца и что-то жевал. Ванты - проволочные или пеньковые снасти, идущие от вершины мачты к бортам. Скарятин глянул на него и усмехнулся.

Не узнать было в этом энергичном, подтянутом офицере расслабленного страдальца, явившегося на рассвете принимать вахту. Он посмотрел на "Штандарт", быстро уходивший в открытое море. Потом перевел взгляд на турецкий флот, ложившийся на курс преследования "Меркурия".

Он долго следил за неприятельскими кораблями. Потом поднял голову на паруса брига, прикинул его ход, снова взглянул на турок и почесал за ухом. Тот усмехнулся своею сдержанной улыбкой. Утро разгоралось все ярче и роскошнее. Длинные облака, лежавшие над горизонтом, поднялись выше, распушились, округлились и, сверкая белизной, тихо плыли по краю голубого неба, как белогрудые фрегаты.

Море искрилось и блистало тысячами солнечных зайчиков. Ветер снова переменился, зашел теперь от берега и дул легонько и ласково, едва наполняя паруса кораблей. Они обязаны были срочно известить адмирала Грейга о выходе в море турецкого флота.

От быстроты, с какой придет известие, зависело многое. Они уходили со всей скоростью, на какую были способны, вынужденные предоставить "Меркурий" его судьбе, полагаясь на мужество и опытность Казарского. Долго смотрел Казарский вслед уходящим кораблям, и на короткое мгновение его серые холодные глаза затуманились грустью. Он нахмурился и посмотрел на своих офицеров.

Командир увидел мужественные и решительные лица людей, готовых выполнить свой долг до конца. Лицо его прояснилось, и он направил подзорную трубу в сторону неприятеля.

Основная масса турецкого флота держалась примерно на одном и том же расстоянии от брига, но два больших трехдечных корабля отделились от остальных и заметно приближались. Между тем на бриге корабельная жизнь шла обычным, установленным порядком. После тщательной уборки судна была совершена торжественная церемония подъема флага. Люди позавтракали и разошлись по своим боевым постам. Солнце поднималось все выше и выше.

Турецкий флот порядком отстал, но два корабля, преследовавшие бриг, медленно настигали. Уже простым глазом можно было видеть все их паруса, а в подзорную трубу - рассмотреть флаги и сосчитать количество пушечных портов. Казарский, тщательно следя за малейшим движением ветра и его направлением, искусно маневрировал. Ему удалось выжать из брига весь ход, на который тот был способен. У штурвала стоял старый, заслуженный матрос Максимыч, помнивший еще времена Сенявина. Он чувствовал судно, как хороший наездник коня, и, повинуясь каждому жесту Казарского, за несколько часов напряженной работы не потерял ни одного порыва ветра.

Но все было напрасно: Все уже видели, что головной преследователь, стодесятипушечный трехдечный корабль, был под флагом капудан-паши, а второй, семидесятипушечный корабль, - под флагом паши.

Паша - адмирал, капудан-паша - главный адмирал эскадры. В полдень поручик корпуса штурманов Прокофьев, как обычно, производил на юте наблюдения высоты солнца для определения места корабля в море. Это был молодой застенчивый человек, широкоплечий и коренастый. Он стоял спиной к группе офицеров и ловил солнце секстаном.

Секстан - ручной астрономический инструмент для определения местонахождения судна в море. Скарятин посмотрел на него и, подмигнув Новосельскому, сказал: Что бы ему послать к нам гичку за письмами!

Нет у людей сообразительности Руки Прокофьева, державшие секстан, дрогнули, шея и уши покраснели. Казарский, улыбаясь, погрозил пальцем лейтенанту.

Штурман посмотрел на командира, потом на турецкие корабли. Однако я надеюсь, что с полудня ветер упадет часов до четырех-пяти. Тогда мы сможем на веслах уйти подальше.

А там только бы дождаться темноты Около часу дня ветер и в самом деле начал стихать. На бриге люди повеселели и стали готовить весла. Однако затишье не продлилось и получаса. Ветер посвежел, и около половины третьего стодесятипушечный корабль капудан-паши открыл огонь из погонных орудий. Белый дым клубом всплыл над бушпритом турецкого корабля, и ядро, не долетев до брига, подняло на воздух белопенный столб воды.

Погонное орудие - носовые пушки, служащие главным образом для стрельбы по уходящему судну. Названы от слова "погоня". Бушприт - горизонтальный или наклонный деревянный брус на носу судна. К нему крепятся косые паруса - кливера. Вестовой Васютин помчался за Прокофьевым. За кормой было тихое голубое море и на фоне синего неба - белокипенные выпуклые пирамиды: Их черно-белые корпуса были ясно различимы.

Время от времени над кораблями полыхали облака дыма и таяли на парусах, расплываясь клочьями. На воде всплескивали фонтаны, похожие на сахарные головы.

С каждым разом они возникали все ближе и ближе. Казарский кивнул Прокофьеву, торопливо поднявшемуся на ют, и выпрямился. Согласно уставу, начнем с офицера, младшего чином. Поручик Прокофьев, прошу. Услышав свое имя, Прокофьев опустил руки по швам. Кровь отлила от его ярких юношеских щек. Он искоса глянул за корму и увидел белое облако, всплывающее к реям турецкого корабля. Он густо покраснел и смутился так, будто сказал что-то очень нескромное.

Холодные серые глаза блеснули воодушевлением. Я присоединяюсь к мнению господина поручика. Разрешите, я прочту текст, который мы впишем в шканечный журнал: Мнение сие подал корпуса штурманов поручик Прокофьев, и прочие офицеры единогласно к нему присоединились".

А теперь, господа, исполним свой долг перед отечеством. У поручней стоял толстенький и коренастый переводчик и смотрел на медленно надвигающиеся корабли. Грек покраснел, насупился и сказал: Ни в его лице, ни в его фигуре на этот раз даже насмешливый Скарятин не смог бы найти ничего смешного. Ми три раза турецкий пуля. Ми раньше большой семья бил. Братья бил, сестра бил - теперь ми одна осталась. Христофор поднял кверху палец и посмотрел на офицеров, и они отворачивались, не выдерживая этого взгляда.

Команда брига выстроилась на шканцах. Мы - русские моряки и не посрамим своего звания. Господа офицеры решили биться до последнего и затем взорваться вместе с бригом.

Я надеюсь, что и матросы не запятнают чести андреевского флага. Я не сомневаюсь в вас, боевые мои товарищи! Помолимся богу, по обычаю переоденемся во все чистое - и в смертный бой за матушку Россию! Казарский, подойдя к шпилю, выдернул из-за пояса пистолет и положил его на шпиль. Матросы ринулись в жилую палубу.

Казарский подошел к Максимычу. Старый матрос, расставив ноги, стоял у штурвала. Голова его была не покрыта, и сивые, будто морской солью убеленные волосы кудрявились тугими кольцами. Выцветшие голубые глаза рулевого с маленькими и острыми зрачками перебегали с парусов на самый конец бом-утлегаря.

Могучие, корявые, как дубовые корни, руки легко вертели тяжелое рулевое колесо. От его искусства в значительной степени зависел успех боя: Казарский решил маневрировать так, чтобы избегать продольных залпов противника, наиболее губительных для парусного корабля.

Вражеские ядра пролетают тогда вдоль всего корабля, круша мачты и паруса один за другим и поражая людей на палубе от носа до кормы. Бом-утлегарь - передняя часть бушприта. Казарский усмехнулся и отошел к офицерам, ожидавшим его распоряжений.

Матросы в чистом платье один за другим торопливо выбегали из кубрика. Ял за кормой обрубить Погонные орудия перенести с бака Ядра с корабля капудан-паши просвистели над ютом и, прорвав грот-марсель, ухнули в море. Огромный корабль, раскрыв все паруса, налетал с кормы, окутавшись пороховым дымом. Второй шел чуть подальше, еще вне пушечного выстрела. Марсель - второй снизу парус.

В зависимости от того, на какой мачте находится, носит добавочное название: Рыжеватый крепыш Васютин, обычно сверкающий белозубой улыбкой, хмуро схватив топор, прорубил днище у яла и потом двумя ударами обрубил тали.

Ял с плеском плюхнулся в воду и, полузатопленный, стал быстро отставать, покачиваясь между бригом и надвигающимся кораблем капудан-паши.

Book: Командир. Дилогия

Снова окутался дымом бело-черный корпус турка. Щепа полетела на головы моряков, и свинцовые шарики со стуком запрыгали по палубе. Кормовые орудия брига открыли огонь по туркам. На душе стало веселее, когда загремели свои пушки и над палубой поплыл свой пороховой дым.

Скарятин ударил брандскугелем, который завяз в сетке бушприта вражеского корабля и задымил. Турки кучей кинулись тушить. Брандскугель - зажигательный снаряд.

И картечь ударила по толпе. Могучий турецкий корабль покатился вправо, открывая свой высокий и длинный борт, зияющий десятками жадно отверстых пушечных портов. Еще несколько секунд - и загремит всесокрушающий продольный залп вдоль брига, снося и сметая все на своем пути, от кормы до носа.

Но Максимыч, нахмурившись, уже крутил штурвал. Раздался такой гром, что, казалось, море отхлынуло от бортов брига. Молнии побежали вдоль турецкого корабля, он весь окутался багрово-серым дымом, но "Меркурий" уже изменил курс, отклоняясь к северу. Масса металла с могучим шумом промчалась мимо и шумно ухнула в море, изрыв его белопенными всплесками.

В течение получаса "Меркурий" маневрировал, уклоняясь от губительного огня мощной вражеской артиллерии. Но около трех часов дня туркам с их значительным преимуществом в ходе удалось загнать бриг между двумя кораблями. Загремели бортовые залпы девяноста пушек. Оба корабля, бриг, море на большом пространстве окутал едкий пороховой дым. Непрерывный грохот и треск стоял на палубе брига, молнии выстрелов то и дело пронизывали медленно расплывающиеся дымные облака.

Турки стреляли картечью, брандскугелями, книпелями, в клочья рвущими такелаж и разбивающими рангоут. Книпель - два ядра, соединенные цепью. Такелаж - общее наименование всех снастей на корабле. Рангоут - называются круглые деревянные или стальные полые трубы на судне?

Отстреливаясь обоими бортами и терпя жестокие удары, "Меркурий" качался и вздрагивал так, что шатались мачты. Скарятин и Новосельский мужественно и хладнокровно командовали бортовою артиллерией. Прокофьев и Притупов с группой матросов во главе с Васютиным поспевали повсюду, заменяя порванные паруса, обрывки такелажа, на ходу чиня повреждения в рангоуте.

Порою корабли сближались настолько, что команды открывали ружейный огонь, и Христофор со своим ружьем не отставал от. Дым разъедал глаза, облаками ходил по палубе, заваленной обломками, залитой кровью. Над всем этим хаосом царил звонкий голос Казарского, в рупор отдающего приказания. Острый глаз Максимыча, казалось, пронизывал заволакивавшие море тучи дыма, и поворотливый, легкий бриг вертелся в дыму и пламени, отражая и нанося удары направо и налево, словно ловкий фехтовальщик.

Несмотря на жестокий огонь вражеской артиллерии и значительные разрушения, "Меркурий" пока еще не получил смертельных повреждений. Вдруг из густого серого облака на расстоянии пистолетного выстрела вынырнул бушприт стодесяти-пушечного корабля. Морской ветер, разрывая пороховой дым, клочьями уносил его между изорванных, но могучих парусов.

На палубе хорошо можно было различить закопченные, яростные лица турецких матросов, грозивших ружьями, топорами, саблями. В ответ матросы на "Меркурии" открыли беглый огонь из ружей.

Скарятин, сердитый и чумазый, как трубочист, ударил всем бортовым залпом. Спасаясь от губительного огня, турки повалились на палубу. Корабль стал разворачиваться, чтобы дать ответный залп. С другого борта "Меркурия" показался другой корабль. Казарский щекой ловил ветер, определял его направление и силу. Он посмотрел на Максимыча.

Сивые волосы рулевого слиплись от алой крови, заливавшей ему лоб. Командир шагнул к нему, но Максимыч сердито сдвинул брови и сверкнул глазами. Казарский поднял рупор и отдал команду. Бриг, принимая обрывками парусов посвежевший ветер, круто уклонился влево. Почти одновременно загремели залпы обоих турецких кораблей, но своим поворотом "Меркурий" открыл их друг другу, - большей частью снарядов, предназначенных для него, турки угодили друг в друга.

Только ничтожная часть сокрушительного двойного залпа задела корму брига. Яростные вопли и неистовая брань турок повисли над тучей порохового дыма, клубящегося над морем, и им отвечало веселое "ура" русских моряков. Бриг вырвался под голубое небо, под горячее солнце. Сверху, с мачт, еще валились обломки, трещали, не выдерживая напора ветра, изорванные ядрами паруса. В носовой части судна клубами валил дым - туда попал вражеский брандскугель, и пламя, треща, разгоралось все.

На палубе раздавались стоны раненых. В дыму и пламени борясь с огнем и исправляя повреждения, бешено работали восстановительные команды Прокофьева и Притупова. Казарский, опрокинутый на палубу движением воздуха от близко пролетевшего ядра, пробившего палубу в трех шагах от него, медленно поднялся на ноги, оглушенный и контуженный, стирая кровь с израненного щепой лица. Он обвел взглядом судно. Все было в полном порядке.

Офицеры брига и большая часть команды были невредимы и делали свое дело с хладнокровием и быстротою. Казарский глянул на Максимыча. Старик стоял, припав к штурвалу всем телом, уронив голову на колесо.

Руки его разжались, колесо быстро вертелось само. Максимыч медленно соскользнул вниз, пятная кровью белые скобленые доски палубы. Бриг рыскнул, паруса заполоскались. Казарский схватился за штурвал, выравнивая судно. Из тучи дыма позади "Меркурия" выплывали турецкие корабли, уже оправившиеся от смятения. Тот мягко опрокинулся навзничь, голова его откинулась, выставив упрямый окровавленный подбородок. Потом рулевой шевельнулся и с трудом разлепил залитые кровью веки.

Казарский торопливо глянул вперед, по курсу, и назад, на турок, и, не выпуская из рук штурвала, перегнулся к раненому. Максимыч медленно шевелил побледневшими губами. Выцветшие глаза его казались совсем белыми. Он посмотрел в лицо Максимыча, перехватил колесо левой рукою и медленно перекрестился. Холодные глаза его потеплели и влажно блеснули. Крепыш, топоча, взлетел по трапу, с улыбкой остановился перед капитаном и отдал честь.

Но тут он увидел тело, лежащее у штурвала, и улыбка сбежала с его лица. Васютин медленно стянул шапку с курчавой русой головы, перекрестился истово, поясным поклоном поклонился Максимычу и принял забрызганный кровью штурвал из рук Казарского. Стихшая было на четверть часа пальба опять разгорелась.

Снова, сверкая выстрелами с обоих бортов, бриг ловко уклонялся от губительных залпов врагов. Стодесятипушечный корабль капудан-паши снова стал сближаться, стараясь поймать "Меркурий" продольным залпом. Казарский, выждав надлежащее время, круто повернул, и закопченный, избитый, но все еще грозный бриг обратился правым бортом к неприятелю и пошел, кренясь и пеня воду, наперерез его курсу.

Пользуясь свободной минутой, Скарятин, командовавший артиллерией левого борта, подошел к бочке, стоявшей посреди палубы, чтобы напиться. Лицо его было закопчено и изборождено струйками пота, но, как всегда, сияло жизнерадостностью, и карие глаза весело лучились.

Набирая в ковш воды, он увидел в нескольких шагах Новосельского, который стоял спиной к нему, прикидывая на глаз расстояние до вражеского корабля и выжидая момент, чтобы влепить ему весь бортовой залп. Его франтоватый выутюженный мундир был разорван от обшлага до плеча. Шляпа отсутствовала, модная прическа была встрепана, и, в довершение всего, этот светский щеголь поднял руку и рукавом стал стирать с разгоряченного лба пот и грязь.

Скарятин за время боя впервые увидел приятеля, и что-то горячее повернулось у него в груди, глаза повлажнели, но сейчас же засветились смехом, и он крикнул: В это время грохнули погонные пушки турка, ядра прошли над головой друзей, обдавая их тугой струей гудящего воздуха, что-то хрустнуло вверху, обломок дерева ударил Новосельского в спину, и он упал на палубу.

Скарятин выронил ковш, но лейтенант мигом поднялся на ноги, пошатываясь и размазывая по лицу кровь. Загремел бортовой залп, и когда дым немного разошелся, громкое "ура" прокатилось по морю. Новосельский разбил у врага часть рангоута и перебил много снастей.

От этого вся оснастка судна ослабела, и корабль, опасаясь потерять мачты, не мог уже идти полным ветром. Дав последний залп, не причинивший "Меркурию" вреда, стодесятипушечный корабль лег в дрейф и вышел из боя. Остался один семидесятипушечный противник. Кренясь, на всех парусах он выбегал из-за дрейфовавшего капудан-паши, намереваясь добить "Меркурия". Теперь русские моряки, выбившие из строя более мощного врага, дрались еще яростнее.

Неприятель приблизился, но держал почтительную дистанцию. Когда Казарский, маневрируя, кидался к нему навстречу и "резал нос", чтобы избежать бортовых залпов, турецкий корабль панически отворачивал в сторону.

Улыбка искривила тонкие губы Казарского. Он понял, что паша, видя отчаянную решимость русских моряков, не без основания опасается, что бриг свалится с ним на абордаж и взорвет себя вместе с врагом.

Около пяти часов удачный залп брига повредил оснастку турка. Огромные брусья рухнули на палубу, увлекая за собою паруса и оголяя мачту. Корабль заметно потерял скорость. Снова "ура" прокатилось по морю. Прокофьев и Притупов с матросами лихорадочно работали, восстанавливая паруса, и бриг, все более и более окрыляясь, наддавал ходу под ровным ветерком. Около половины шестого, паша, безнадежно отстав, лег в дрейф и отказался от преследования.

Солнце клонилось к потемневшему морю. Закопченные и изорванные паруса "Меркурия" стали золотыми. Гордо и уверенно резало воду героическое суденышко, больше трех часов сражавшееся с противником, в десять раз сильнейшим, и вышедшее победителем в этой схватке.

На рассвете 15 мая шесть линейных кораблей адмирала Грейга, шедшие на всех парусах, чтобы отомстить за гибель "Меркурия", увидели на горизонте идущее на всех парусах судно и с изумлением узнали в нем бриг, который считали погибшим. НИКОЛКА Когда фрегат входил на рейд Петропавловска, маленький камчадал Николка, сын каюра, возившего почту в Большерецк, ловил на взморье крабов, вместе с дюжиной широколицых и узкоглазых товарищей, бродя по колено в холодной воде, среди скользких и мшистых зелено-черных камней.

Первым увидел судно семилетний Баергач. Николка загоревшимися глазами оглядывал многоярусные выпуклые паруса, изящные обводы черного корпуса, опоясанного широкой белой полосой с черными квадратами пушечных портов. Ай-ай, как птица летит! По гладкой воде залива далеко разнеслись трели свистков. Черные фигуры матросов замелькали среди пышно вздутых белых парусов, и вот паруса стали быстро таять, обнажая мачты. Загремел, всплеснув, якорь, и судно, замедляя ход, стало описывать полукруг на натянувшемся якорном канате.

Все это произошло с чудесной быстротой. От фрегата отвалил вельбот и ходко пошел к пристани. Николка, поднимая тучи брызг, опрометью выскочил на берег и во весь дух помчался туда.

Остальные, позабыв про добычу, с криками понеслись следом. Вельбот быстро шел к берегу. Узкие весла в один общий взмах, как копья, встали торчком над головами матросов. Вельбот, лихо разворачиваясь, бортом подошел к пристани. Николка подбежал к мосткам. Его узкие глаза от удовольствия совсем превратились в щелку, а широкий рот растянулся в блаженной улыбке.

Николка восхищенным взором проводил сверкающих пуговицами и эполетами офицеров, которые, выйдя на берег, направились в город. Он пробрался к самому вельботу, непочтительно толкнув трактирщика и подрядчика Кузьмичева, и стал жадно рассматривать красивое суденышко с отполированными дубовыми скамейками, на которых сидели матросы, эти удивительные люди в таких прекрасных костюмах.

Горячее желание хотя бы только посидеть с ними рядом охватило мальчика. Кузьмичев между тем, по праву своего более высокого общественного положения, прежде других жителей завязал степенный разговор со старшиной вельбота. Загребной Синицын, немолодой матрос с серебряной сережкой в левом ухе, неторопливо раскуривал трубочку. Кузьмичев справился, откуда пришло судно, и, узнав, что из Кронштадта, с уважением крякнул, погладил бороду и продолжал: Загребной, лениво глядя в сторону, пососал трубку, выждал паузу, чтобы не уронить своего достоинства, и, помолчав, ответил: Имеют намерение внезапно напасть на здешние места Солдат серьгу носит, как баба!

Синицын вынул изо рта трубку и поглядел на Николку. Невольно сделавшись предметом внимания столь значительных личностей, Николка сначала похолодел от ужаса, но затем решился на отчаянность, и кровь прихлынула к его смуглым щекам. Загребной, успевший было вложить трубку в рот, опять вынул ее, снова осмотрел мальчика и, подмигнув матросам, сказал: Ну, сигай сюды, коли ты такой герой!

Замирая от счастья, Николка перебрался через борт и уселся рядом с Синицыным к величайшей зависти своих друзей. Так Николка завязал знакомство с моряками и стал героем среди своих товарищей. Вот-вот должна была вспыхнуть война, и Петропавловск-на-Камчатке мог подвергнуться нападению вражеского флота. Фрегат пришел из Кронштадта, минуя многие промежуточные порты, чтобы успеть на Камчатку прежде неприятеля. Форсированный многомесячный поход неблагоприятно отразился на здоровье экипажа, но это не помешало морякам немедленно приступить к подготовке обороны.

С приходом фрегата городок оживился и закипел тревожной и энергической деятельностью. Вокруг Петропавловска, на взморье и по холмам, зажелтела земля. Возводили новые и укрепляли старые батареи. Жители Петропавловска содействовали обороне не только своим трудом и средствами. Восемнадцать человек - чиновники и мещане - записались волонтерами в гарнизонную команду. По плану обороны "Аврору" поставили так, что она одним бортом могла обстреливать часть Авачинской губы.

Орудия другого борта решено было снять для усиления береговых укреплений. Матросы в серых парусиновых куртках под "Дубинушку" выгружали пушки. Лошадей в Петропавловске было мало, и матросы группами, человек по двадцать, впрягались в пушки и тащили их на батареи. Старший комендор Синицын благополучно выгрузил на берег свое седьмое орудие и два. Эти орудия предназначались для третьей батареи, у Красного Яра, на крайнем левом фланге оборонительной линии. Путь предстоял изрядный, около двух верст.

Орудия поставили на катки и потащили вдоль берега. Несколько мальчишек, с Николкой во главе, неотступно следовали за медленно двигающимися орудиями. Грунт был рыхлый, катки грузли, пушки тащить было тяжело. Синицын, озабоченный и суровый, хлопотал то у одной, то у другой пушки, распоряжаясь толково и внушительно.

Муравьиное упорство и сноровка матросов брали свое, и, несмотря на все трудности, черные пушки медленно, но верно подвигались. Николке страшно хотелось возобновить знакомство с матросами, присоединиться к ним и тащить тяжелые орудия, покрикивая: Раз, два - взяли! Катки утопали в песке, пушки вязли, и матросы выбивались из сил. Они остановились перевести дух. Да и не дадут. Доски-то потом пропащие. Нет уж, видно, страдать Синицын обернулся и посмотрел на него своим проницательным взглядом.

Тут ведь доска нужна не простая - дубовая, опять же толщина Моя работа над книгой тоже ностальгия, но не столько по времени, выпавшему на нашу боевую юность, сколько по той высокой любви к Родине, которая помогла нам преодолеть неимоверные трудности, именно по любви к тому Отечеству, за которое полегли в землю мои боевые друзья, те офицеры-штрафники, с кем довелось мне делить их фронтовую непростую судьбу, и мои братья, и миллионы советских людей, беззаветно любивших Родину.

И этого у нас не отнять до самой кончины. А завершить свое вступление мне хочется тоже стихами, но написанными моим сыном Александром как обращение уже к своим детям, к совсем юному поколению: Замрите, слушайте, смотрите, ребятишки, дыханье затая, став чуткими вдвойне: Особенности военного обучения в школе.

За что в штрафбат? Начну со своей родословной. На первый взгляд, это может представить мало интереса для современного читателя, но для характеристики той эпохи, в которой формировалось мировоззрение нашего поколения, и мое в частности, все-таки, считаю, имеет определенное значение.

Родился я в конце года в семье железнодорожника на Дальнем Востоке, в одном из районов Хабаровского края. Наш дом стоял так близко к железнодорожным путям, что когда проходил поезд, всегда дрожал, будто тоже собирался тронуться в дальний путь, и настолько мы привыкли к этой близости и шуму, что когда перешли жить в новый, более отдаленный от рельсовых путей дом, то долго не могли привыкнуть к, казалось бы, неестественной тишине. Отец мой, Василий Васильевич Пыльцын, родился в году.

Костромич, по каким-то причинам говорил об этом весьма неохотно и туманното ли от жандармского преследования, то ли от неудачной женитьбы, сбежавший на Дальний Восток и даже поменявший свою фамилию, которая у него ранее была, кажется, Смирнов.

По тому времени отец был достаточно грамотный человек, имевший в доме обширную библиотеку классиков и многолетнюю подшивку дореволюционного журнала "Нива". На всей моей детской памяти он был бригадиром путейцев, а затем и дорожным мастером на железной дороге. Вообще - мастер он был на все руки. Домашняя замысловатая мебель и многое из металлической кухонной утвари, всякого рода деревянные бочки и бочонки под разные соленья и моченья были сделаны его собственными руками.

В семье он был настолько строг, что мы, дети, боялись одного его взгляда, хотя он никогда не пускал в ход ремень и не поднимал на нас свою увесистую руку. Несмотря на широкую общественную деятельность, особенно в области оборонных кружков типа "осоавиахим" и пр. В году за халатность, допущенную его подчиненным при организации работ по замене лопнувшего рельса, что едва не привело к крушению пассажирского поезда, отец был осужден на три года лишения свободы. Вышел из заключения к самому началу Отечественной войны.

Обладал он странной особенностью весьма громко разговаривать сам с собой и как-то без свидетелей откровенно негативно высказался по поводу того, что "Гитлер облапошил всех наших "гениальных" вождей", главный из которых то есть Сталин попросту "просПал Россию".

Здесь я из этических соображений заменил одну букву в отцовской фразе. Кто-то услышал это, донес на него куда нужно "стукачей" тогда было немалои отец в соответствии с тогдашними порядками был репрессирован: Мама моя, Мария Даниловна, была моложе отца на целых 20 лет и происходила из семьи простого рабочего-путейца, сибиряка, истинно русского как тогда говорили, "чалдона" Данилы Леонтьевича Карелина.

Моя бабушка по материнской линии Екатерина Ивановна девичья фамилия Смертина происходила из Хакасии. Дед рассказывал, что он ее выкрал из соседнего хакасского селения.

Book: Простые парни

Оба родителя мамы были неграмотны правда, бабушка Катя умела удивительно сноровисто и чуть ли не на ощупь считать деньги. А маму мою, не знавшую грамоты, но помнящую несметное количество метких народных пословиц и поговорок, учил грамоте я, став учеником первого класса, хотя бегло и уверенно читал давно, лет с четырех-пяти. По моему настоянию она стала посещать кружок "ликбеза", и я ее "курировал".

Мама довольно успешно освоила азы грамоты, стала не бойко, но уверенно читать и правда с трудом - писать. На большее у нее не было ни времени, ни терпения. Однако этой грамотности ей хватило, чтобы с началом войны, когда мужское население "подчистила" мобилизация, освоить должность оператора автоматизированного стрелочного блокпоста на станции Кимкан Дальневосточной железной дороги, где она проработала еще не один год после окончания войны, заслужив правительственные медали "За трудовое отличие", "За доблестный труд в Великой Отечественной войне" и высшую профессиональную награду - знак "Почетный железнодорожник".

Семья наша до войны не относилась к разряду богатых, но даже тяжелый, голодный год мы пережили без трагических потерь. В основном нас кормила тайга. Отец, заядлый охотник, снабжал нас дичью.

Помню, в особенно трудную зиму каждый выходной уходил в тайгу с ружьем и приносил то одного-двух зайцев, то нескольких белок или глухарей, и мясом мы были, в общем, обеспечены.

Да еще выделывал отец и сдавал беличьи и заячьи шкурки, приобретая на вырученные деньги муку и сахар. Кроме того, с осени он брал небольшой отпуск и уходил в ту же тайгу на заготовки кедрового ореха. Приносил его домой мешками, приспособился собственноручно изготовленным прессом давить из его зерен отличное "постное" масло, а остававшийся жмых мама использовала для изготовления "кедрового молока" и добавок в хлеб, который пекла из небольшого количества муки, перемешанной с имевшимся тогда в открытой продаже ячменным и желудевым "кофе" да овсяным толокном.

Спасала нас и семейная традиция делать различные заготовки дикорастущих плодов, грибов, растений. Эти заготовки спасали нас не только от голода, но и от свирепствовавшей тогда на Дальнем Востоке цинги.

Мы с детства были приучены к сбору ягод и грибов и хорошо их знали. Собирали и в большом количестве сушили грибы - маслята, моховики и главный гриб - белый! На соление брали большие белые грузди, рыжики и лисички, но особый грибной деликатес был у нас - беляночки и волнушечки Фруктами Дальний Восток небогат, но зато ягод!!! В ближайшей тайге мы находили земляничные поляны, кусты жимолости, целые заросли малины, терпкую продолговатую, крупную зелено-спелую ягоду по-местному, "кишмиш"дикий виноград, да еще рябину и черемуху, а подальше, с так называемых "ягодных марей" приносили полные туеса голубики, брусники, морошки.

Так же далеко ходили по весне на сбор черемши, этого дикорастущего широколистного чеснока, настоящего кладезя витамина С, главного "доктора" от цинги. Отец и дед занимались и рыбной ловлей, но не на удочку, а при помощи так называемых "морд", или сплетенных из ивовых прутьев вершей для ловли рыбы. И почти каждый вечер ходил отец после работы на недалеко протекавшую бурную, студеную речку забирать улов.

Иногда приносил "мелочь", а в период нерестового хода лососевых - и красную рыбу: И все это и варилось, и жарилось, и засаливалось, и сушилось. А в общем - все шло к столу Семья наша не была набожной. Отец, по-моему, всегда был откровенным атеистом, хотя поддерживал, скорее, не религиозные, а обрядовые праздники.

Мама тоже к этим праздникам относилась с почтением, но тем не менее у нас никогда по-настоящему не соблюдали ни малых, ни "великих" постов. Зато на масленицу пекли огромное количество блинов, на пасху - красили яйца. А когда в е годы открыли магазины со странным названием "Торгсин", в которых скупали у населения золотые, серебряные изделия и всякого рода украшения из драгоценных камней в обмен на белую муку-крупчатку, сахар и прочий дефицит, то мама в первую очередь снесла туда золотые нательные кресты и только после этого другие, невесть какие богатые украшения, оставив себе все-таки любимые золотые малюсенькие серьги.

А в годы моей активной атеистической "деятельности" в так называемом СВБ Союз воинствующих безбожников мы, ребятишки, с особенным усердием и упоением ставили для взрослых массу "безбожных" спектаклей. Вот тогда по моей просьбе мама без особого сопротивления и с одобрения отца сняла из "красного" угла висевшую там большую икону Божией Матери и отдала ее моей бабушке.

В нашей семье всего родились семь детей, но трое умерли еще в раннем детстве что по тому времени не являлось редкостьюи до начала войны нас дожило четверо: Пытался я несколько раз составить генеалогическое древо нашего рода, но отец мой никогда не посвящал нас в свою родословную, и дальше своего деда Данилы и бабушки Кати по материнской линии я так ничего и не узнал.

Да в те годы как-то и не принято было искать свои корни: А вот по боковым ветвям мне хорошо были знакомы другие дети и внуки Карелиных, жившие недалеко от. Это брат мамы, Петр Данилович, тоже дорожный мастер, коммунист, угодивший в году совершенно неожиданно под репрессивный каток и бесследно исчезнувший где-то на бескрайних просторах Крайнего Севера.

Остались у него больная жена и пятеро детей, которым удалось выучиться, пережить войну; многие из них живы и. Должен честно сказать, что тогдашние аресты и поиски "врагов народа" заражали многих, в том числе и нас, младших школьников помню, например, как мы, ученики го класса по подсказке некоторых учителей искали на обложках своих школьных тетрадей в васнецовских стилизованных рисунках по былинной тематике якобы замаскированные надписи, наподобие "Долой ВКП б ", и если не находили, то значит, "плохо искали".

А вот внезапные аресты наших близких, за кем никто из окружения никаких преступлений не видел, мы воспринимали как досадные ошибки при таком масштабном деле разоблачения вредителей и вообще всяческих врагов народа тогда широко пропагандировалась известная пословица "лес рубят - щепки летят".

Достаточно вспомнить только фильмы и патриотические песни того времени. И это необычайно обостряло и то чувство любви к родине, и то сознание высокого патриотизма, с которыми мы вступили в священную войну против гитлеровской фашистской Германии.

Репрессии тех лет кроме упомянутого мною моего дяди не затронули, к счастью, других родственников. Так, мамина младшая сестра Клавдия Даниловна года рождениянесмотря на репрессированного брата, работала телеграфисткой на узловой железнодорожной станции, по тому времени - на весьма ответственной должности.

Замуж она вышла за инженера Баранова Василия Алексеевича, с первых дней войны ушедшего на фронт, а после войны ставшего офицером КГБ. Работал он в этой ипостаси все послевоенные годы в Риге и умер в году.

Их сын, мой двоюродный брат Станислав, года рождения, добровольно поступивший в погранвойска и окончивший в свое время Военное училище погранвойск, из-за преследований и угрозы репрессий уже со стороны латышских властей, поскольку попал в черный список "красных ведьм", был вынужден покинуть Латвию в г.

Как я уже говорил, у меня было два брата. На старшего из них, Ивана года рожденияя был так похож внешне, что нас часто путали даже знакомые. Так вот, Иван отличался разносторонними способностями: Кстати, сразу же по окончании 10 классов он был приглашен на должность учителя математики в нашу поселковую школу-семилетку.

В году он был призван на военную службу в береговую охрану Тихоокеанского флота, где успешно выполнял роль учителя в группах ликвидации малограмотности и неграмотности среди красноармейцев и краснофлотцев, одновременно освоив специальность радиста. В году был направлен в действующую армию и, находясь в составе 5-й Ударной армии Южного фронта, "гвардии сержант Пыльцын Иван Васильевич Второй брат, Виктор, старше меня на три года, особыми талантами не выделялся, разве только унаследовал от отца да и похож был на него манеру разговаривать сам с собой вслух, особенно во сне, да отличался особой аккуратностью и педантизмом.

После окончания школы год поработал на железной дороге помощником дежурного по станции. А затем, в году, был призван в воздушно-десантные войска на Дальнем Востоке. Незадолго до начала войны бригаду, в которой он служил, перебросили на Украину, где ему довелось и встретить первые удары фашистской военной машины, и испытать горечь отступления. При обороне Северного Кавказа он был ранен, лечился в госпиталях и погиб вернее - пропал без вести в декабре года где-то под Сталинградом.

Сестра моя Антонина Васильевна года рождения неоднократно избиралась в наш поселковый Совет депутатов трудящихся. В году она переехала на жительство в Ленинград, где работала с секретным делопроизводством в одном из райвоенкоматов города. До 7-го класса я учился в нашей поселковой школе там я вступил в комсомола с 8-го класса - в железнодорожной средней школе города Облучье, расположенного невдалеке. В мой отец был осужден за халатность, а старший брат служил в армии, и на небольшую зарплату Виктора маме было невозможно платить за мое обучение и проживание в интернате.

Тогда я по собственной инициативе написал Наркому путей сообщения Л. Кагановичу письмо, в котором рассказал о трудностях нашей семьи в обеспечении моего желания дальнейшей учебы, в том числе и то, что отец-железнодорожник осужден за халатность. Вскоре я, школьник, получил правительственное письмо, в котором распоряжением Наркома мне обеспечивались за счет железной дороги все виды платежей за обучение до получения среднего образования и проживание в интернате при школе, а также бесплатный проезд по железной дороге к месту учебы и обратно.

Я хорошо запомнил характерную подпись на официальном бланке письма: Каганович" особо запомнилась большая, несоразмерно высокая заглавная буква "Л" Лазарь. Так что учеба в Облученской железнодорожной средней школе на все три года мне была обеспечена. Как я узнал позже, муж моей тети Клавдии Даниловны в детстве совершил более отчаянный поступок.

Когда его после 6-го класса не допустили к дальнейшей учебе по крайней бедностион, летний паренек из глухой деревни под Ярославлем, сам поехал в Москву, добился там приема у Надежды Константиновны Крупской, которая тогда была заместителем Наркома просвещения РСФСР.

В результате - распоряжение Наркомпроса: А дальше - техникум и. Так случилось, что и меня с сестрицей, и моих двоюродных сестру и четырех братьев - детей репрессированного дяди моего Петра Карелина и вырастили, и воспитали, и поставили на ноги наши матери, оставшиеся без мужей.

И слава им, обыкновенным русским женщинам, вечная добрая наша память. В отличие от нашей поселковой школы здесь мы ежедневно после уроков занимались в разных оборонных кружках, и это фактически была хорошо организованная военная подготовка. Штатных военруков у нас не было, а в определенное время в школу или в интернат приходили к нам настоящие сержанты из воинских частей, располагавшихся в городе, и тренировали нас по всем оборонным, как тогда говорили, предметам.

Некоторые мальчишки, кроме того, ходили на занятия в аэроклубы, где учились и самолетом управлять, и с парашютом прыгать, что давало им преимущество - уже после 9-го класса поступать в летные училища. Военная организация школы состояла из взводов классов и рот всех одноуровневых классов. Так, например, три десятых класса составляли роту.

В масштабе всех х классов школы это был "юнармейский батальон". Старосты классов были командирами взводов, а наиболее старательный из них назначался на должность командира роты. Самый старший по возрасту из учеников х классов был комбатом, а когда меня избрали еще в 9-м классе комсоргом школы, то и должность определили - "батальонный комиссар".

Естественно, комсорги классов были "политруками рот". И как серьезно относились мы к этим своим "юнармейским" обязанностям! Даже по "юнармейскому чину" нашивали на рубашки или пиджаки петлички с соответствующими армейским знаками различия - вырезали из жести квадратики "кубари" или прямоугольники "шпалы" и весьма этим гордились.

И величали нас, соответственно, меня, например: Вот так прививались и уважение к армии, и даже кое-какие командные навыки. Тогда было повальное увлечение военными училищами летными, танковыми, артиллерийскими и. Но все наши планы и мечты враз сломала заставшая нас в райцентре весть о начале войны И сразу, как по команде, к райвоенкомату стеклась огромная очередь людей, стремящихся скорее влиться в ряды вооруженных защитников.

Двое суток нас, выпускников школ, держали в неведении относительно наших заявлений я тут же передумал и написал заявление в Танковое училищеа потом сообщили, что все военные училища уже полностью укомплектованы и мы призываемся как красноармейцы. На сбор нам дали два дня. Быстро разъехались мы по домам, собрали вещи. Недолгие проводы были с родными, и вскоре эшелоны развезли нас по разным районам Дальнего Востока. Я с несколькими своими школьными товарищами оказался в эшелоне, который вез нас на запад, но радость наша была недолгой: Этот спешно развертывавшийся полк еще не имел достаточного количества командного состава, а эшелон за эшелоном привозили сюда, казалось, несметное количество призванных и мобилизованных.

Ротой, в которую я попал, командовал младший политрук Тарасов Николай Васильевич. Я хорошо запомнил этого первого в моей армейской жизни командира, высокого, стройного, уже успевшего устать от бессонных ночей, но не потерять при этом какого-то мудрого спокойствия.

Всего-навсего с двумя "кубарями" в петлицах а я-то в школе "целых две шпалы" носил! Наш первый ротный командир сразу выделил тех, кто окончил средние школы, и буквально с первого взгляда определил, кто может временно исполнять обязанности командиров взводов, отделений мне была определена должность командира взвода.

И вся эта вчера еще не управляемая масса людей стала постепенно организовываться в воинские коллективы. На второй день повел он нас в баню палатки с душевыми установками. Нас постригли наголо, мы помылись и обмундировались, став настолько одинаковыми, что даже своих друзей не узнавали, не говоря уже о том, что на первых порах не могли определиться, кто в чьем взводе.

Однако постепенно рота обретала воинские очертания. Определили нас в палаточный лагерь, который оказался более чем в 3 километрах от столовой, и вот всю эту дорогу наш младший политрук Тарасов успевал и ободрять, и обучать строевому или походному шагу, а мы, "командиры взводов", старались помогать ему в меру своих сил и умения.

Каким-то чудом сумел наш ротный организовать и разнообразные занятия по подготовке к принятию воинской присяги, да еще успевал и личные беседы проводить со многими из. На всю мою жизнь Николай Васильевич Тарасов остался образцом настоящего командира и душевного политрука, и многие свои поступки я всю жизнь сверяю с.

На сон нам едва оставалось по часов в сутки, а политруку нашему и того меньше. Но через несколько дней в роту прибыли мобилизованные из запаса лейтенант и младший лейтенант, которым ротный поручил по "полуроте". Вскоре нас повели на стрельбище и всех, кто хоть как-то выполнил упражнения по стрельбе из винтовки, привели к присяге. Мало было торжественности тогда в этом ритуале, но запомнилось все до деталей. То был единственный такой день в моей жизни - больше никогда я не присягал ни другому правительству, ни другой родине.

И все 40 лет армейской службы я прошел под этой единственной в моей жизни присягой. Со временем мы втянулись в это состояние непрерывных, напряженных учебных будней, и примерно через месяц наша рота стала более или менее слаженным военным организмом, и, как нам казалось, наш командир-политрук гордился уже тем, как эта некогда аморфная масса людей четко "рубала" строевой шаг, проходя по улицам города.

Наши "полуротные" лейтенанты грубовато, но умело поднимали наше настроение и подбадривали такими, например, шутками: Смотрите, как на нас смотрят девушки!

Пришло время, и нашу роту распределили по полкам и дивизиям "Дальневосточной, опоры прочной", как пели мы в своей первой строевой песне. И так было жаль расставаться с успевшим стать для нас поистине отцом-командиром нашим политруком.

Спасибо Вам, Николай Васильевич, за науку! Далее судьба забросила меня в разведвзвод го стрелкового полка й стрелковой дивизии 2-й Краснознаменной Армии Дальневосточного фронта. А здесь, уже не в запасном полку, и нагрузки физические были настоящими, и взаимоотношения устанавливались серьезнее и прочнее. Самым главным для меня командиром оказался помкомвзвода сержант Замятин.

От него я схлопотал и свое первое дисциплинарное взыскание - "личный выговор". А получилось это. Поскольку я был рослым, то на физзарядке, которая в основном заключалась в передвижении бегом, меня поставили впереди всех, даже старослужащих, то есть "направляющим".

И вот когда сержант подавал команду "шире шаг", я своими длинными ногами этот шаг действительно делал шире и ускорял бег, а "старики" все одергивали меня, мол, еще успеешь, набегаешься, и я, конечно, снижал темп.

После нескольких таких случаев сержант остановил взвод, вывел меня из строя и за невыполнение команд объявил тот самый выговор. Домой об этом взыскании не стал писать, стыдно. Долго я старался заслужить снятие выговора, пока во время одного из марш-бросков километров на тридцать не помог отставшему красноармейцу, взял себе его винтовку и буквально тащил его за руку.

Вот за проявленную взаимовыручку на марше сержант и похвалил меня, сняв "прилюдно" свой выговор. Как я был рад этому! Командира своего взвода лейтенанта Золотова видеть приходилось редко, командира полка совсем не помню, а вот командира дивизии полковника Чанчибадзе, невысокого плотного грузина, память хорошо сохранила.

Многому научили нас его изобретательность и требовательность. И вообще, "наука побеждать" давалась обильным потом, когда гимнастерки наши настолько просаливались, что сняв их, можно было поставить а не положить- и не падали! В детстве у меня случилось какое-то заболевание коленного сустава, и меня долго тогда лечили "от ревматизма" и больничными и бабушкиными мазями.

Здесь же под такими неимоверными нагрузками он, этот "ревматизм", будто улетучился. И до сих пор не дает о себе знать. Многие недуги излечивала армия, и не только физические. В этом разведвзводе я прослужил до 1 января г. В ночь под Новый год меня срочно сменили с поста у полкового знамени я был в караулеи этой же ночью, не дав мне возможности почистить винтовку, отправили по комсомольской путевке во 2-е Владивостокское военно-пехотное училище.

Обрадовался, было, что увижу Владивосток - город моей детской мечты, который я еще не видел, но о котором так много слышал. Но оказалось, что это училище находится в Комсомольске-на-Амуре.

Проучился я в нем всего полгода, но до сих пор с особой теплотой вспоминаю те студеные зимние месяцы учебы и с чувством благодарности - всех моих преподавателей, командиров и воспитателей, начиная от старшины роты Хамсутдинова, командира нашего курсантского взвода совсем молодого лейтенанта Лиличкина, командира роты, исключительно подтянутого и удивительно стойкого к почти арктическим амурским морозам старшего лейтенанта Литвинова.

С благоговением вспоминаю я друзей-курсантов: Колю Пахтусова, Андрея Лобкиса, нашего ротного запевалу, способного звонко петь даже в сильные морозы, вечно невысыпавшегося очкарика Сергея Ветчинкина. Эти и многие другие мои сослуживцы-курсанты были теми, кто подставлял свои надежные плечи в трудные для меня минуты, но с которыми, увы, так больше и не суждено было встретиться. Не могу удержаться, чтобы не вспомнить некоторые подробности быта в училище и запомнившихся мне курсантов и преподавателей.

Располагалось оно на одной из городских окраин, именуемой Мылки, недалеко от Амура. Распорядок дня был весьма напряженным. Зарядка начиналась за два часа до завтрака физической подготовкой или штыковым боем. И это, как правило, ежедневно, за исключением случаев, когда нас ночью поднимали по тревоге и выводили в поле марш-бросками. Там вместо завтрака выдавали сухари и консервы как правило, рыбные или "кашу с мясом" - одну банку на двоих. В столовой же завтрак обычно состоял из гречневой, овсяной или перловой каши, кусочка масла, хлеба и сладкого чая.

Физически мы выматывались сильно, и нам в общем-то всегда не хватало в принципе, достаточно калорийного курсантского довольствия.

Перед ужином каждый вечер по часа мы занимались или строевой, или лыжной подготовкой. К счастью, лыжный маршрут проходил невдалеке от магазинчика. В нем, правда, не было ничего, кроме баночек с крабовыми консервами, заполнившими все полочки и витрины, и мы довольно часто покупали. Это был наш "доппаек", который мы либо съедали сразу же по возвращении в казарму, либо сберегали до завтрака, чтобы сдобрить этими крабами свою утреннюю порцию перловой или овсяной каши.

Хорошее, скажу вам, сочетание. Обеды были достаточно калорийными. Кроме густого крупяного или макаронного супа либо щей с мясом, к которым регулярно подавалась, как приправа, какая-то витаминная добавка вроде мелкоразмолотого шиповника, как средства против цингидавали приличную порцию каши или макарон с мясной тушенкой, а то и с соленой кетой или горбушей Что и говорить, Дальневосточный край - рыбный край! Однако несмотря на довольно калорийный рацион крепкие морозы и огромная физическая нагрузка делали свое дело, выматывая, выжимая, вымораживая из нас эти калории.

Досыта удавалось наедаться только тем, кому выпадало счастье идти в наряд по кухне. Может, именно поэтому тех, кто получал наказание в виде наряда вне очереди, на кухню не назначали для этого были, в основном, солдатские нужники. Ощущение постоянного недоедания вызывало обычно на коротких перекурах сладостные воспоминания о том, какими вкусными блюдами баловали нас в довоенное время наши мамы и бабушки. Мой самый близкий по училищу друг Коля Пахтусов он из Николаевска-на-Амуре любил смачно рассказывать, как его мама по праздникам готовила замечательного фаршированного гуся.

Ему даже попадало от товарищей, которые прерывали его умоляющим "Не трави душу!!! Особенно запомнился нам, например, преподаватель топографии младший лейтенант Эльман, призванный из запаса эстонец. Это он научил нас ориентироваться по звездам, определять фазы Луны и с точностью до дня вычислять, когда наступит новолуние или полнолуние.

Вообще-то этой премудрости меня научил еще в детстве мой дед Данила, но с "теоретическим обоснованием" это сделал наш училищный топограф. Настолько он был интересным, знающим человеком, умеющим вкладывать в наши головы нужные знания, что все мы поголовно с нетерпением ждали его занятий. Практическое хождение по азимуту он организовывал так, что при правильном и с меньшими затратами времени прохождения маршрута нас ждал какой-нибудь приз вроде пачки махорки или флакона одеколона.

А это, надо сказать, по тому времени были весьма ценные призы. Запомнился навсегда и преподаватель артиллерии и стрелкового вооружения майор Бабкин. Острослов и шутник, он никому не давал шансов вздремнуть на классных занятиях. Если кого-то в тепле после занятий на крепком морозе клонило ко сну, он так умел встряхнуть взвод или роту, что общий хохот надолго прогонял дремоту у виновного.

Устраивал он и занятия-состязания по разборке и сборке вслепую еще мало знакомой тогда по сравнению с классической трехлинейкой самозарядной винтовки Токарева СВТручного пулемета Дегтярева РПДавтоматической винтовки Симонова АВС и др В училище я пробыл с первых дней года до середины июля, когда закончил полугодичный курс обучения "по первому разряду" то есть на "отлично" и получил, как и другие семнадцать "перворазрядников", свое первое офицерское звание "лейтенант".

Выдали нам комсоставские потом их стали называть офицерскими удостоверения и снаряжение ремень с портупеейполевую сумку с планшеткой для топографической карты и кобуру для нагана, который полагалось получить уже в части назначения. Обмундировали нас в новенькие суконные гимнастерки, на которые были нацеплены новенькие петлицы с двумя красными эмалевыми квадратиками "кубарями".

Выдали брюки с кантом, фуражки с малиновым околышем и даже хромовые сапоги. И мы с непривычной гордостью ходили во всем этом, ужасно поскрипывая новым кожаным снаряжением Однако радость наша был омрачена тем, что почти всех младших лейтенантов и сержантов отправили на фронт, а всех лейтенантов - в войска на Дальнем Востоке. Небольшая группа выпускников, куда вошел и я, получила назначение командирами стрелковых взводов в ю Отдельную стрелковую бригаду, командиром которой был подполковник Суин.

Буквально с первых недель после того, как я принял взвод в одном из батальонов бригады, располагавшемся у озера Ханка на границе с Маньчжурией, где тогда хозяйничали японцы, все мы стали подавать рапорта об отправке в Действующую Армию на Западные фронты. Вскоре нас собрал комбриг и спокойно, но убедительно сумел нам доказать, что наш "недействующий" Дальневосточный фронт может совершенно неожиданно, в любое время превратиться в "очень даже действующий"! И хотя это была южная часть Советского Дальнего Востока, морозы были внушительными, а в сочетании с почти постоянными сильными ветрами в тех краях становились особенно неприятными, так что на лыжные переходы, которым уделялось немало времени, нам выдавали надеваемые под шапки-ушанки трикотажные шерстяные подшлемники с отверстиями для глаз и рта, чтобы уберечь от обморожения щеки и носы.

И все-таки к концу года, когда, видимо в связи с тем, что немецкие войска были остановлены под Сталинградом и угроза японского нападения стала менее вероятной, по одной роте с каждого батальона нашей бригады в полном составе были переформированы в маршевые для фронтапогружены в эшелоны и в первые дни января года отправлены на Запад.

Как потом стало известно, направлялись мы на участие в формировании Югославской армии по примеру уже создававшихся дивизий Войска Польского и Чехословацкой бригады Людвига Свободы. До Байкала, а точнее - до станции Зима, наш эшелон не шел, а летел так, что на многих узловых станциях паровозы меняли настолько стремительно, что мы не успевали не только получить горячую пищу из следовавшего в нашем эшелоне вагона с полевыми кухнями, но даже прихватить ведро кипятка.

Во время смены паровоза на станции Бира хорошо знакомый мне дежурный по станции передал на мой родной полустанок, где жили родные, весть о том, что я вскоре проеду эшелоном. Все мои родные вышли к железнодорожным путям, но поезд промчался с такой скоростью, что я едва успел разглядеть своих, а дед Данила, пытавшийся бросить мне подарок - кисет с табаком, не попал в открытую дверь теплушки.

Как потом мне рассказывала сестренка, дед по этой причине расплакался. На станции Зима наш эшелон вдруг остановили, и мы там простояли почти неделю. Что-то, видно, не заладилось с формированием югославских частей, и дальше нас везли так неспешно, что мы почти месяц добирались до столицы Башкирии Уфы.

Миновав ее, на станции Алкино ночью весь наш эшелон выгрузили, и мы влились в состав го запасного стрелкового полка й запасной стрелковой бригады Южно-Уральского военного округа. В этом полку главным нашим делом стала подготовка нового пополнения в основном из немолодых уже людей чаще всего из мусульманских республикобучение этих новобранцев азам военного дела, формирование из них маршевых рот для фронта.

Долго, почти девять месяцев, я, как и многие другие офицеры, добивался отправки на фронт. Здесь, кроме того что я вступил в партию и помимо многих других событий, судьбе было угодно познакомить меня с девушкой, эвакуированной из блокадного Ленинграда, которая более чем через год, на фронте стала мне женой. Но об этом речь пойдет попозже. А тогда, в августе или начале сентября, очередному из многих моих рапортов был дан ход, и нас, небольшую группу офицеров, направили вначале в ОПРОС Отдельный полк резерва офицерского состава округа, а затем в такой же полк, но уже Белорусского фронта.

Находясь в этом м ОПРОСе фронта, мы несли боевую службу по охране важных объектов от возможных диверсий противника, но это все-таки была не передовая, куда мы стремились. И вот однажды, в начале декабря года меня вызвали в штаб полка на очередную беседу. Беседовавший со мной майор был в полушубке и, несмотря на жарко натопленную комнату, затянут ремнями, будто каждую секунду был готов к любым действиям.

Лицо его с заметно поврежденной сверху раковиной правого уха было почти до черноты обветренным. Просмотрев мое еще тощее личное дело и задав несколько вопросов о семье, об училище и о здоровье, он вдруг сказал: Пойдешь, лейтенант, к нам в штрафбат!

Не за что, а. Будешь командовать штрафниками, помогать им искупать их вину перед Родиной. И твои знания, и хорошая закалка для этого пригодятся. На сборы тебе полчаса". Как оказалось, это был начальник штаба 8-го Отдельного штрафного батальона майор Лозовой Василий Афанасьевич.

С ним мне довелось и начать свою фронтовую жизнь в году, и встретиться через четверть века после войны на оперативно-командных сборах руководящего состава Киевского военного округа. Тогда я был уже в чине полковника и его, тоже полковника, узнал по приметному правому уху. А тогда, в декабре года, после тяжких боев, в которых штрафбат понес большие потери, в том числе и в постоянном офицерском составе, он отобрал нас, восемнадцать офицеров от лейтенанта до майора, в основном уже бывалых фронтовиков, возвращавшихся из госпиталей на передовую.

Я оказался среди них один "необстрелянный", что вызывало во мне тогда не столько недоумение, сколько гордость за то, что меня приравняли к боевым офицерам. Буквально через час мы уже мчались в тревожную ночь на открытом автомобиле с затемненными фарами в сторону передовой, хорошо определяющейся по всполохам от разрывов снарядов, по светящимся следам разноцветных трассирующих пуль, по висящим над горизонтом осветительным ракетам.

Где-то там, под огнем противника, держал оборону пока неведомый нам, но вскоре ставший родным на долгое время, до самой Победы, наш 8-й Отдельный офицерский штрафной батальон. У меня, правда, может быть меньше, чем у других, какое-то представление о штрафбатах уже имелось хотя бы из Приказа Наркома обороны Noно как далеко оно оказалось от реального!

К сожалению, я не располагаю официальным "Положением" о них, и тот батальон, в котором я оказался, был также, по-видимому, далек от первых организационно-штатных документов.

Как утверждал в одной из своих послевоенных публикаций в общесоюзной тогда еще газете "Ветеран" No 3 55 за год бывший начальник штаба нашего штрафбата генерал-майор Киселев Ф. К переменному составу относились те, которые прибывали в батальон для отбытия наказания за совершенные проступки" то есть штрафники. Кстати, я много раз слышал, что в некоторых аналогичных батальонах при обращении к ним, и даже в документах, к бывшему их воинскому званию добавлялось слово "штрафной" например, "штрафной майор"или вообще все именовались "штрафными рядовыми", и.

Не знаю, чье это было решение. Но в нашем штрафбате, видимо чтобы лишний раз не подчеркивать их положение, что едва ли способствовало бы их перевоспитанию, было принято всех их, относящихся к переменному составу батальона, называть "бойцами-переменниками". А к своим командирам они обращались, как обычно принято в армии, например "товарищ капитан".

Далее генерал Киселев писал: Батальон состоял из штаба, трех стрелковых рот, роты автоматчиков, пулеметной, минометной и роты противотанковых ружей, взводов комендантского, хозяйственного, связи".

Об этом же написал мне в своих памятных записках мой фронтовой друг по штрафбату Петр Загуменников, принимавший участие в первых его формированиях. Тогда, писал он, в каждой роте и каждом взводе кроме командиров предусматривались и офицерские должности их заместителей по строевой и по политической части политруки. Даже самому Петру Загуменникову, тогда еще лейтенанту, прибывшему в батальон после излечения по ранению, которое он получил на фронте, будучи командиром стрелковой роты, вначале, наверное как еще очень молодому неполных 19 летпредложили именно должность замкомвзвода.

Он не согласился, а вскоре эти офицерские должности заместителей командиров взводов и замполитов рот упразднили. Видимо, такое значительное насыщение командного звена и политсостава штатными офицерами предполагалось исходя из того, что иначе управляться со штрафниками в бывших офицерских званиях до полковника будет невозможно. Однако, как оказалось, эта проблема была надуманной, и в ротах оставили по одному "строевому" заместителю даже без политруковво взводах же их вообще заменили двумя замкомвзвода из числа самих штрафников.

Правда, подобное сокращение такого количества намнчавшихся ранее политработников позволяло, оказывается, содержать сравнительно большой политаппарат при заместителе комбата по политчасти как мне казалось, в основном не по делу. Вот в таком, уже "причесанном" по опыту первых боев, штрафном офицерском батальоне я и оказался. Поскольку я пребывал в штрафбате только с конца года, то боевые действия батальона до этого времени вкратце опишу по воспоминаниям все того же Петра Загуменникова, начавшего службу в 8-м ОШБ с самых первых дней его формирования, и со слов бывшего штрафника майора Семена Басова, угодившего в первый состав именно этого штрафбата и участвовавшего в его первых боях.

Восьмой Отдельный штрафной офицерский батальон Центрального фронта начал формироваться в конце апреля года в селе Змиевка недалеко от города Орла. Штатный состав управления батальона и его подразделений набирался в основном из офицеров, получивших боевой опыт в Сталинградской битве.

Структура батальона фактически соответствовала стрелковому полку. У комбата штатная категория полковник было два общих заместителя, начальник штаба и замполит подполковникиа также помощник по снабжению; у начальника штаба - четыре помощника ПНШ - 1, 2, 3, 4 - майоры.

В каждой роте было по и более бойцов, и роты эти по своему составу соответствовали обычному стрелковому батальону. Таким образом, по численному составу штрафбат приближался к стрелковому полку. Штатная должность командира роты - майор, взвода - капитан. К июлю года началу Курской битвы батальон был сформирован и занял оборону в районе Поныри-Малоархангельское Орловской области на участке 7-й Литовской стрелковой дивизии, где и принял свое первое боевое крещение.

В упорных, жестоких боях штрафной батальон отстоял свои позиции, прорвал вражескую оборону и перешел в наступление на Тросну. Таким образом, первые же бои показали беспримерную стойкость батальона, его способность вести решительное наступление и, несмотря на значительные потери, упорно пробиваться.

Начавшись на Курской дуге, его боевой путь проходил далее в жесточайших сражениях по землям Курской области, северной Украины, включая бои за Путивль, и далее - до Днепра в районе Чернигова. И только там он был впервые выведен на отдых и доформирование в район села Добрянка. Получив пополнение, батальон был переброшен в район Лоевского плацдарма на реке Соже Белоруссия для его расширения и углубления. Успешно справившийся с этой задачей, в результате чего был освобожден г. Лоев, штрафбат перешел в наступление по направлению к Гомелю.

В этот период Центральный фронт был переименован в Белорусский и батальон вошел в состав й армии генерала П. С боями штрафбат дошел до г. Речица и участвовал в завершении окружения гомельской группировки немцев. После освобождения Гомеля Вскоре после двухчасовой артподготовки наши войска перешли в наступление, и батальон продвинулся на четыре-пять километров.

Но случилось так, что соседи справа и слева продвинуться не смогли и штрафбат остался с открытыми флангами, чем сразу же воспользовался противник, начав отрезать и окружать батальон. Пробиваясь из окружения, после больших потерь батальон снова был поставлен в оборону, куда я с группой офицеров из резерва фронта и прибыл.

И все, что происходило при мне, чего я был участником или чему свидетелем, попытаюсь рассказать в последующих главах этой книги. Штрафники в тылу врага. Белорусские вечера Как мы считали тогда и как кажется теперь, наш 8-й Отдельный штрафной батальон сыграл довольно важную роль в освобождении районного центра Белоруссии, г.

Дело в том, что неоднократные попытки наших войск в начале года перейти в наступление в этом районе, преодолеть сильно укрепленные рубежи противника на реках Днепр и Друть, ликвидировать рогачевский плацдарм немцев на Днепре успеха не имели. Как сказано в одном из изданий по истории Отечественной войны, "противник, учитывая, что потеря оккупированной им Белоруссии, прикрывавшей путь в Прибалтику, чревата для него серьезными последствиями, продолжал держать здесь крупные силы и укреплять оборонительные рубежи.

Тогда только в составе немецкой группы армий "Центр" было 70 дивизий". Великая Отечественная война Советского Союза гг. И это тоже имело огромное значение. Вот тогда к участию в ликвидации рогачевского плацдарма немцев и взятию г. Рогачева и был привлечен наш батальон. В предшествующий этому событию период после тяжелых боев под Жлобином батальон находился на формировании в селе Майское Буда-Кошелевского района.

Пополнение батальона шло очень интенсивно. И не только за счет проштрафившихся боевых офицеров.

Сталин и я | Дмитрий Новокшонов - ibtenapou.tk

Поступал и значительный контингент бывших офицеров, оказавшихся в окружении в первые годы войны, находившихся на оккупированной территории и не участвовавших в партизанском движении мы так и называли их общим словом "окруженцы". Было небольшое количество и освобожденных нашими войсками из немецких концлагерей или бежавших из них бывших военнопленных офицеров, прошедших соответствующую проверку в органах Смерш "Смерть шпионам".

Полицаев и других пособников врага в батальон не направляли. Им была уготована другая судьба. В последнее время некоторые наши историки заявляют, что всех бывших военнопленных и окруженцев в соответствии с приказом Сталина загоняли уже в советские концлагеря, всех военнопленных объявляли врагами народа. Тот факт, что наш штрафбат пополнялся и этой категорией штрафников, говорит о том, что такие утверждения не всегда отражают истину.

Известно, что бывшие военнопленные - офицеры, не запятнавшие себя сотрудничеством с врагом, направлялись в штрафбаты. Правда, в большинстве не по приговорам военных трибуналов, а по решениям армейских комиссий, которые руководствовались приказом Ставки Верховного Главнокомандования No от 1 августа года, который квалифицировал сдачу в плен как измену Родине.

Беда была только в том, что комиссии эти редко различали, кто сдался в плен, то есть добровольно перешел на сторону врага, пусть даже в критической обстановке, а кто попал в плен либо будучи раненым или контуженным, либо по трагическому стечению других обстоятельств. И если к первым правомерно было применить наказание за их вину перед Родиной, нарушение присяги, то вторые фактически не имели перед своим народом никакой вины.